Дневник. Часть 2.
Автор: Марина Гутенева
Дневник. Часть 2.
Вышла выгулять идеи. Небо оплевало меня, и глаза стали похожи на калейдоскоп.
Во рту язвы от не выговоренных слов. Истоптала зубы языком.
Два телефонных звонка подряд. Это люди, которые имели самое большое значение в моей жизни ещё так недавно. Его голос я не узнала, её тоже. Не ожидала, и не хотела ожидать. Всё кончено. Единственный, кому я была нужна, отвергнут по неясной причине. Слышу боль в его голосе. Знаю, что он думает, но это не так. Просто время прошло, когда он был мне нужен. Теперь я совсем другой человек. Я содрала отжившую кожу воспоминаний. Её сухие слова не вызвали никакой радости, только удивление оттого, что ей не противно помнить мой номер телефона. Окаменевшие куски сердца валяются под ногами. Не ожидала. А что, если увидеть? И эта мысль не вызывает никакой реакции. Моё отношение не изменилось, только слетела плёнка восторга. Никаких сожалений. Новая кровь будет быть в висок совсем по-другому. Уже бьёт. Жизнь – циничная штука. Но нет её прекрасней.
Вибрация была, но уже по инерции. Хотя последняя реплика навеяла кое-какие сомнения в непогрешимости мыслей. Космос завладел мной на несколько секунд: чёрный, синий, белый, чёрный…блестящий! Больше не улыбайся так никогда, а то я не смогу тебя разлюбить.
Потолок исказился, но не задел моё сознание. Поплыли черты лица, узнаваемого, а в голове звучит Шостакович. Что это было? Чёткая улыбка, чёрная дыра, которая хотела меня засосать?! А Серый с Лерой поехали к Галочке.
Когда задето моё тщедушное самолюбие, я становлюсь злой сукой, изрыгающей лай на всех и вся. Фейерверки слов путаются с молчанием мыслей, когда я болезненно подозреваю, что меня недооценили. Есть только один ответ – холод: синий, непрозрачный, стеклянный. Меня нет. Ушла искать старые негативы жизни, запечатлевшие маленькую жёлтую радчушку, ставшую бледно-коричневой от времени и трухи.
Я отрафировалась. Мои эмоции живут сами по себе. Мне противно слушать свою игру: засыпаю от монотонности неживых звуков. Нервы отмерли на мне, как вытащенные из ткани нитки.
Я в ожидании. Чуда. Я знаю, что оно из себя представляет. Только что мне с ним делать? Отдаюсь течению, плавно качающим меня волнам. Это, конечно, не правильно, потому что легко. Но когда-то же должно быть легко.
Я – сосуд, дно которого покрылось пылью. Впрысни в меня своего вина, окутай своим дымом, вдохни свой дурман – я хочу жить.
Pppp < ppp < pp < p < mp < mf < f < ff < fff < ffff
Мы умрём от двойственности букв, ставших похожими на Сфинксов, изрыгающих сгустки отчаянной страсти.
Купол засеребрился, стал ярче от отчаянного сознания того, что он растворяется в какой-то непонятной густо-лиловой субстанции, заполняющей всё вокруг. Заискрились маленькие белые цветные блики, заметались в панике по контуру. Невидимая граница стёрлась и смешалась с пространством. Цвета болезненно порозовели от электрического тепла. Тишина вопиющая.
Да? Нет? Нет? Да?!!
Кто его знает. Ты гуляешь с наивной дурочкой, вместо того, чтобы лицезреть эту неземную красоту… Пусть - любочка, но есть. Такая маленькая, камерная, но хорошенькая! Ух! Как хочется потеряться где-то в глубине твоих зрачков, но ведь сплошные притеснения. Пишем контрапункты к нашим мыслям, а кто-то уже зазеленел смертельно.
Я руки положу в горячую пасть твоих снов,
И сердце зайдётся кровью, обронив лепестки роз.
И пальцы утонут, ломая моих мыслей наркоз…
Твои мысли жрут мой нежный остов.
Я – крик, летящий сквозь небо к тебе – неуловимой, не кончающейся. У разума отказали тормоза. Возьми меня, пожалуйста! Я не унижаюсь, а от тоски молю, как молятся Богу о прощении грехов. Хочу умереть счастливой.
Я прочитала роман Кафки «Замок». Осознание приходит медленно, но сильно. За реалистичностью букв проступает та чудовищно неизмеримая тоска, которую я прятала. Неизвестно, смогу ли я преступить ту неизмеримо тонкую, но ощущаемую грань, за которой скрывается Истина. Она разлилась, как серая мутная даль, выросла и оставила от меня чуть больше абсолютного нуля. Это бесчеловечно оставлять от человека только способность мыслить. Словно я снова во мраке, но не пустом, а насыщенном материей – непонятной, неосознанной, но существующей, в уверенности чего нельзя сомневаться. Всё стало таким ничтожным, но милым, потому что доступным.
Злые, жадные, наконец-то! Прорвало, как ржавую трубу; вылились помои не выговоренных мыслей. Организм нужно очищать, душу – тоже. Как я рада! Два пикадора на одного немощного быка, не имеющего права на жизнь дикого чувства. Растерзали уже остатки обглоданной туши. Сарказм громкий, какого не бывало. Дурики! Ну да ладно! Раз достоинству прищемили забором нос, надо же заорать: неприлично, истерично, в аффекте правоты. Да пусть! Живи, хоть уживись, моя любимая!
Десять. Такие нежные, обжигающие своим холодом, страстные, очень нежные, безумно нежные…
Чёрная такая, противно чёрная, навалилась, выбежав откуда-то из-за угла. Улыбается своей чертовской улыбкой, а в глазах пустота. У тоски глаза пустые. Серые, мутные… Как Я её ненавижу! Отравила жалостью внутренности, разлила жижечку по протокам. Мне плохо. А так хочется тепла, того бесконечного, такого необходимого до невозможности. Зарычу, завою! Но умирать не хочется, тешусь ею, как маленький ребёнок. В каждой минутке прячу её, скрываю. Ну!.. И ничего! Отвратительная пустота. Где взять сил?
Вымучила голову этими нотами. Ну что они, глупые, никак не нравятся? Да, не гений я. Мне и самой жаль донельзя. Исстрадалась уже, нету сил.
Твоя победа – терпенье. Моё поражение – мучительная боязнь жить. О! Как же научиться этому искусству? Уже и тоска для меня не так страшна, как это осознание собственной беспомощности. Так чувствуют, наверное, дети, впервые сделавшие шаги в этот огромный мир. Зачем ты терпишь? Лучше бы разорвало нас от страсти, приплющило водопадом словесной жижи, заболели бы раны от взаимных укоров. А мы молчим. Терпим. И ни туда и ни сюда.
А может это только я так думаю? Может всё не так на самом деле? О, разреши мои сомненья, жестокие замучили меня.
У тебя полон дом гостей, а у меня на душе пусто. Беспрерывная пустыня. Грубая жизнь шершавит щёки. Было бы проще, если бы очки разбились, а розовые круги остались. Я могла бы тогда пребывать в вечном блаженстве незнания. Не хочу ничего знать! Устала. Хочу любить. «О, пощади, я умирая несу к тебе мою мольбу!» Меня даже мысль о смерти уже не страшит. Да, что же это! Как отвратительно и мерзко, и эта жизнь, и эта музыка и я. А ты – создание небесное, зачем ты мучаешь меня? Зачем заставила поверить, что у судьбы настал везенья час? Могла бы жизнь спокойно мерить и не мечтать о нас. Безумство! Вечная трагедия моя. Люблю, мечтаю, таю, о, услышь меня! Какая отвратительная мерзость – и эта жизнь, и эта музыка и я…
Снова глаза. Я в них потерялась. У молчания скоро вырастут ножки, и оно будет бегать за мной, как собачка на поводке. А может и я у него. Ну как мне сказать? А главное – что?
От тоски соблазнила всех, кого могла, а потом вильнула хвостиком и повеяла холодком. Вот такая я сучка!
Третья стадия: ролики со скрежетом ударяются о разбредшиеся шарики. За этим весело наблюдать. Я ненавижу телефон. А руки тянуться, как к спасительной соломке.
Музыка лилового хаоса в непонятках, невнятках; прыжок в никуда. Истерика порванных струн, венчающих на закате голову отставного шута. Трагедия бессмыслицы, крик вырванной гортани. Шоу безумных актёров во вселенском театре времени. Прорыв чистой и густой эмоции через фермату паузы, после отзвучавшей несуразной пьесы.
Разрыв-надрыв-нарыв сердца. Дверной косяк думала прогнётся под тяжестью моей суицидной тоски. Улыбаешься сквозь свои будущие сны, а мои нервы вероломно отказали повиноваться – ноги не хотят уходить. А в твоих глазах: «Уйди же ты, наконец!» Выкатилась: ночь, снег, пустота. Дебильный город.
Я не вернусь. Ты не прослезишься. Гордость покрыла тело чешуёй. Я не слышу чужих слёз. Очередная попытка нарисовать собственную память в припадках болезненной слабости. А краски опять чёрно-белые.
Зима непроглядная. А на Патриарших расчистили каток. Стояла, смотрела, как на чудо. Дура я, дура.
Это сделала я. Сама. Отпустила своё счастье погулять и забыла, что оно не возвращается. По второму разу не отыщешь его теперь на бульварчике где-нибудь. Поздно теперь молиться. Слишком поздно.
Так трудно расстаться с собственной мечтой. В каждом прохожем вижу тебя. Ищу глаза. Зрачки болят от каждого не твоего взгляда. Я ненавижу себя за эту слабость. Но ты никогда не узнаешь об этом. Я не из твоей жизни. Я – лишь случай. Ну, почему? Почему?! Прости меня! Прости!
P.S. В апреле неожиданно наступила зима. А я всё равно думаю о тебе. Отняла у меня улицу, и теперь мне негде гулять, да и не с кем. У моей музыки отняла все ноты, кроме «ре». Ещё полтона и будет твоя любимая тональность. Я буду сколько-то ещё блядствовать, но мне скоро это надоест; как снег потеку по дороге, собирая прошлую грязь, вымешивая её в глину. Слеплю себе нового идола, новую музу. Какая она получится на этот раз? Уже есть одна на примете, но на этот раз всё гораздо проще, и мне уже не надо обманываться. Новые линии на ладони рассказали мне, что всё опять напрасно. А вчера я была в гостях у своей подруги. Познакомилась с новыми персонажами. Мучает только одно: я хуже, чем я о себе думаю. Это печально, потому что думала, что хуже уже некуда. Мой примитивизм страшен, как пасть акулы: трех рядный, острый и почти бесконечный. Мой голод съел меня, опустил с холма надежд в болото бесплодных раздумий о своём невежестве. Упросила себя помолчать хотя бы ещё чуть-чуть. Уже и не больно, и не страшно. Да, я – растение. Скорее всего какой-нибудь кактус. Питаю себя уморительными надеждами, раздаю направо и налево колючки. А что ещё остаётся? Бессилие – моё первейшее состояние, выбраться из которого невозможно, как из заколдованного круга.
Вернуть…вернуть? А что возвращать? Мучительные ферматы над паузами? Или может быть улыбку? Я так хотела, чтобы ты меня укусила…а получила холодный взгляд. Ищу, ищу… А кто же, наконец, найдёт меня? Вот же я! Как на ладони, расходилась по городу, всё чаще встречая знакомые лица в толпе. Не то, не те. Уже не считаю дни, дело пошло на месяцы. Я уже повзрослела, стала злее. Моя прямота поражает даже параллельные прямые. А взгляд может убить даже зверя. Но я же не хочу этого. Жизнь как игра в бильярд. Кто – я? Стол, сукно, или всё-таки шарик, который загнали в угол? Ещё чуть-чуть и маленьким толчком окажусь в лузе – яме и пропасти. И ведь кому-то это очко пойдёт на счёт. А я выпаду, выброшусь. Я – аутсайдер. Как ни печально и не больно.
Апрель 2002г.
Вышла выгулять идеи. Небо оплевало меня, и глаза стали похожи на калейдоскоп.
Во рту язвы от не выговоренных слов. Истоптала зубы языком.
Два телефонных звонка подряд. Это люди, которые имели самое большое значение в моей жизни ещё так недавно. Его голос я не узнала, её тоже. Не ожидала, и не хотела ожидать. Всё кончено. Единственный, кому я была нужна, отвергнут по неясной причине. Слышу боль в его голосе. Знаю, что он думает, но это не так. Просто время прошло, когда он был мне нужен. Теперь я совсем другой человек. Я содрала отжившую кожу воспоминаний. Её сухие слова не вызвали никакой радости, только удивление оттого, что ей не противно помнить мой номер телефона. Окаменевшие куски сердца валяются под ногами. Не ожидала. А что, если увидеть? И эта мысль не вызывает никакой реакции. Моё отношение не изменилось, только слетела плёнка восторга. Никаких сожалений. Новая кровь будет быть в висок совсем по-другому. Уже бьёт. Жизнь – циничная штука. Но нет её прекрасней.
Вибрация была, но уже по инерции. Хотя последняя реплика навеяла кое-какие сомнения в непогрешимости мыслей. Космос завладел мной на несколько секунд: чёрный, синий, белый, чёрный…блестящий! Больше не улыбайся так никогда, а то я не смогу тебя разлюбить.
Потолок исказился, но не задел моё сознание. Поплыли черты лица, узнаваемого, а в голове звучит Шостакович. Что это было? Чёткая улыбка, чёрная дыра, которая хотела меня засосать?! А Серый с Лерой поехали к Галочке.
Когда задето моё тщедушное самолюбие, я становлюсь злой сукой, изрыгающей лай на всех и вся. Фейерверки слов путаются с молчанием мыслей, когда я болезненно подозреваю, что меня недооценили. Есть только один ответ – холод: синий, непрозрачный, стеклянный. Меня нет. Ушла искать старые негативы жизни, запечатлевшие маленькую жёлтую радчушку, ставшую бледно-коричневой от времени и трухи.
Я отрафировалась. Мои эмоции живут сами по себе. Мне противно слушать свою игру: засыпаю от монотонности неживых звуков. Нервы отмерли на мне, как вытащенные из ткани нитки.
Я в ожидании. Чуда. Я знаю, что оно из себя представляет. Только что мне с ним делать? Отдаюсь течению, плавно качающим меня волнам. Это, конечно, не правильно, потому что легко. Но когда-то же должно быть легко.
Я – сосуд, дно которого покрылось пылью. Впрысни в меня своего вина, окутай своим дымом, вдохни свой дурман – я хочу жить.
Pppp < ppp < pp < p < mp < mf < f < ff < fff < ffff
Мы умрём от двойственности букв, ставших похожими на Сфинксов, изрыгающих сгустки отчаянной страсти.
Купол засеребрился, стал ярче от отчаянного сознания того, что он растворяется в какой-то непонятной густо-лиловой субстанции, заполняющей всё вокруг. Заискрились маленькие белые цветные блики, заметались в панике по контуру. Невидимая граница стёрлась и смешалась с пространством. Цвета болезненно порозовели от электрического тепла. Тишина вопиющая.
Да? Нет? Нет? Да?!!
Кто его знает. Ты гуляешь с наивной дурочкой, вместо того, чтобы лицезреть эту неземную красоту… Пусть - любочка, но есть. Такая маленькая, камерная, но хорошенькая! Ух! Как хочется потеряться где-то в глубине твоих зрачков, но ведь сплошные притеснения. Пишем контрапункты к нашим мыслям, а кто-то уже зазеленел смертельно.
Я руки положу в горячую пасть твоих снов,
И сердце зайдётся кровью, обронив лепестки роз.
И пальцы утонут, ломая моих мыслей наркоз…
Твои мысли жрут мой нежный остов.
Я – крик, летящий сквозь небо к тебе – неуловимой, не кончающейся. У разума отказали тормоза. Возьми меня, пожалуйста! Я не унижаюсь, а от тоски молю, как молятся Богу о прощении грехов. Хочу умереть счастливой.
Я прочитала роман Кафки «Замок». Осознание приходит медленно, но сильно. За реалистичностью букв проступает та чудовищно неизмеримая тоска, которую я прятала. Неизвестно, смогу ли я преступить ту неизмеримо тонкую, но ощущаемую грань, за которой скрывается Истина. Она разлилась, как серая мутная даль, выросла и оставила от меня чуть больше абсолютного нуля. Это бесчеловечно оставлять от человека только способность мыслить. Словно я снова во мраке, но не пустом, а насыщенном материей – непонятной, неосознанной, но существующей, в уверенности чего нельзя сомневаться. Всё стало таким ничтожным, но милым, потому что доступным.
Злые, жадные, наконец-то! Прорвало, как ржавую трубу; вылились помои не выговоренных мыслей. Организм нужно очищать, душу – тоже. Как я рада! Два пикадора на одного немощного быка, не имеющего права на жизнь дикого чувства. Растерзали уже остатки обглоданной туши. Сарказм громкий, какого не бывало. Дурики! Ну да ладно! Раз достоинству прищемили забором нос, надо же заорать: неприлично, истерично, в аффекте правоты. Да пусть! Живи, хоть уживись, моя любимая!
Десять. Такие нежные, обжигающие своим холодом, страстные, очень нежные, безумно нежные…
Чёрная такая, противно чёрная, навалилась, выбежав откуда-то из-за угла. Улыбается своей чертовской улыбкой, а в глазах пустота. У тоски глаза пустые. Серые, мутные… Как Я её ненавижу! Отравила жалостью внутренности, разлила жижечку по протокам. Мне плохо. А так хочется тепла, того бесконечного, такого необходимого до невозможности. Зарычу, завою! Но умирать не хочется, тешусь ею, как маленький ребёнок. В каждой минутке прячу её, скрываю. Ну!.. И ничего! Отвратительная пустота. Где взять сил?
Вымучила голову этими нотами. Ну что они, глупые, никак не нравятся? Да, не гений я. Мне и самой жаль донельзя. Исстрадалась уже, нету сил.
Твоя победа – терпенье. Моё поражение – мучительная боязнь жить. О! Как же научиться этому искусству? Уже и тоска для меня не так страшна, как это осознание собственной беспомощности. Так чувствуют, наверное, дети, впервые сделавшие шаги в этот огромный мир. Зачем ты терпишь? Лучше бы разорвало нас от страсти, приплющило водопадом словесной жижи, заболели бы раны от взаимных укоров. А мы молчим. Терпим. И ни туда и ни сюда.
А может это только я так думаю? Может всё не так на самом деле? О, разреши мои сомненья, жестокие замучили меня.
У тебя полон дом гостей, а у меня на душе пусто. Беспрерывная пустыня. Грубая жизнь шершавит щёки. Было бы проще, если бы очки разбились, а розовые круги остались. Я могла бы тогда пребывать в вечном блаженстве незнания. Не хочу ничего знать! Устала. Хочу любить. «О, пощади, я умирая несу к тебе мою мольбу!» Меня даже мысль о смерти уже не страшит. Да, что же это! Как отвратительно и мерзко, и эта жизнь, и эта музыка и я. А ты – создание небесное, зачем ты мучаешь меня? Зачем заставила поверить, что у судьбы настал везенья час? Могла бы жизнь спокойно мерить и не мечтать о нас. Безумство! Вечная трагедия моя. Люблю, мечтаю, таю, о, услышь меня! Какая отвратительная мерзость – и эта жизнь, и эта музыка и я…
Снова глаза. Я в них потерялась. У молчания скоро вырастут ножки, и оно будет бегать за мной, как собачка на поводке. А может и я у него. Ну как мне сказать? А главное – что?
От тоски соблазнила всех, кого могла, а потом вильнула хвостиком и повеяла холодком. Вот такая я сучка!
Третья стадия: ролики со скрежетом ударяются о разбредшиеся шарики. За этим весело наблюдать. Я ненавижу телефон. А руки тянуться, как к спасительной соломке.
Музыка лилового хаоса в непонятках, невнятках; прыжок в никуда. Истерика порванных струн, венчающих на закате голову отставного шута. Трагедия бессмыслицы, крик вырванной гортани. Шоу безумных актёров во вселенском театре времени. Прорыв чистой и густой эмоции через фермату паузы, после отзвучавшей несуразной пьесы.
Разрыв-надрыв-нарыв сердца. Дверной косяк думала прогнётся под тяжестью моей суицидной тоски. Улыбаешься сквозь свои будущие сны, а мои нервы вероломно отказали повиноваться – ноги не хотят уходить. А в твоих глазах: «Уйди же ты, наконец!» Выкатилась: ночь, снег, пустота. Дебильный город.
Я не вернусь. Ты не прослезишься. Гордость покрыла тело чешуёй. Я не слышу чужих слёз. Очередная попытка нарисовать собственную память в припадках болезненной слабости. А краски опять чёрно-белые.
Зима непроглядная. А на Патриарших расчистили каток. Стояла, смотрела, как на чудо. Дура я, дура.
Это сделала я. Сама. Отпустила своё счастье погулять и забыла, что оно не возвращается. По второму разу не отыщешь его теперь на бульварчике где-нибудь. Поздно теперь молиться. Слишком поздно.
Так трудно расстаться с собственной мечтой. В каждом прохожем вижу тебя. Ищу глаза. Зрачки болят от каждого не твоего взгляда. Я ненавижу себя за эту слабость. Но ты никогда не узнаешь об этом. Я не из твоей жизни. Я – лишь случай. Ну, почему? Почему?! Прости меня! Прости!
P.S. В апреле неожиданно наступила зима. А я всё равно думаю о тебе. Отняла у меня улицу, и теперь мне негде гулять, да и не с кем. У моей музыки отняла все ноты, кроме «ре». Ещё полтона и будет твоя любимая тональность. Я буду сколько-то ещё блядствовать, но мне скоро это надоест; как снег потеку по дороге, собирая прошлую грязь, вымешивая её в глину. Слеплю себе нового идола, новую музу. Какая она получится на этот раз? Уже есть одна на примете, но на этот раз всё гораздо проще, и мне уже не надо обманываться. Новые линии на ладони рассказали мне, что всё опять напрасно. А вчера я была в гостях у своей подруги. Познакомилась с новыми персонажами. Мучает только одно: я хуже, чем я о себе думаю. Это печально, потому что думала, что хуже уже некуда. Мой примитивизм страшен, как пасть акулы: трех рядный, острый и почти бесконечный. Мой голод съел меня, опустил с холма надежд в болото бесплодных раздумий о своём невежестве. Упросила себя помолчать хотя бы ещё чуть-чуть. Уже и не больно, и не страшно. Да, я – растение. Скорее всего какой-нибудь кактус. Питаю себя уморительными надеждами, раздаю направо и налево колючки. А что ещё остаётся? Бессилие – моё первейшее состояние, выбраться из которого невозможно, как из заколдованного круга.
Вернуть…вернуть? А что возвращать? Мучительные ферматы над паузами? Или может быть улыбку? Я так хотела, чтобы ты меня укусила…а получила холодный взгляд. Ищу, ищу… А кто же, наконец, найдёт меня? Вот же я! Как на ладони, расходилась по городу, всё чаще встречая знакомые лица в толпе. Не то, не те. Уже не считаю дни, дело пошло на месяцы. Я уже повзрослела, стала злее. Моя прямота поражает даже параллельные прямые. А взгляд может убить даже зверя. Но я же не хочу этого. Жизнь как игра в бильярд. Кто – я? Стол, сукно, или всё-таки шарик, который загнали в угол? Ещё чуть-чуть и маленьким толчком окажусь в лузе – яме и пропасти. И ведь кому-то это очко пойдёт на счёт. А я выпаду, выброшусь. Я – аутсайдер. Как ни печально и не больно.
Апрель 2002г.